Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

Сколько Клэри себя помнила, для неё всегда белый цвет был цветом праздника и счастья, но никак не горечи потери. Этот день, день, когда Лайтвуды хоронили младшего члена семьи, рыжая запомнит ещё на очень долгое время, если не на всю жизнь. С самого утра, а если быть до конца честными, то с момента, когда обездвиженное и бездыханное тело Макса было найдено, все знакомые Клэри нефилимы погрузились в скорбь, закрылись в своей беде, не пропуская в неё рыжую. И Фрэй, конечно же, могла бы обидеться или недовольно повести носом, хмурясь, но девушка отчего-то знала и чувствовала эту боль, как свою. Облачаясь в платье, которое Клэри не любила и всегда отдавала предпочтение брюкам, белого цвета, девушка вспоминала мальчика, глаза которого так горели жизнью. Она не сразу понимает, что по её щеке скатывается одинокая солёная слеза, впитываясь в кожу где-то в районе подбородка. Девушка прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей пора покинуть эту комнату и присоединиться к похоронной процессии, где она чувствует себя лишней. Клэри определённо был по душе младший Лайтвуд и она обещала Максу ещё не раз почитать с ним мангу. Сейчас она корила себя за то, что только обещала это сделать, а не делала, вечно находя какие-то оправдания её занятости «взрослыми делами». Фрэй обнимает себя за плечи холодными ладонями, вздрагивая от такого контраста температуры: верхняя часть рук горела, а пальцы были ледяными; и открывает глаза. Закусывает внутреннюю сторону щеки и, поправив рыжие локоны, покрывающие её плечи, словно шаль, выходит из комнаты, направляясь в комнату, занимаемую Изабель.

Черноволосой Лайтвуд тоже досталось от неизвестного убийцы Макса и все надеялись, что как только Иззи придёт в себя, то она сможет назвать имя этого смельчака, но обладательница хлыста забыла всё, что было связано со смертью её младшего брата и нападением на неё саму. Удачно для убийцы, но на самом деле — удачно для неё. Ведь помни она его лицо, семья Лайтвудов хоронила бы сейчас не одного ребёнка, а сразу двух.

Клэри обнаруживает девушку, одетую в белый наряд и сидящую на кровати с опущенной в пол головой. Рыжей едва удаётся подавить стон боли, готовый сорваться с её губ от этого зрелища, заставляя себя медленно подойти к Иззи и присесть рядом с ней, осторожно накрыв своею рукой её кисть, скрыв под ладонью глаз — руну ясновидения. Изабель в ответ лишь слегка сжимает пальцы девушки и поднимается, безмолвно говоря, что пора идти. Фрэй не спорит. Она выходит вместе с Лайтвуд из комнаты, а следом и из дома их подруги детства, но её оттесняет Алек и Джейс, появившиеся рядом с брюнеткой по обе стороны. Клэри сглатывает колкие слова, готовые сорваться с её уст, отступая. Рыжая должна была убраться из Алеканте так же, как и появилась, ещё прошлым днём, но ей позволили остаться из-за Изабель, которая мёртвой хваткой цеплялась за неё, не желая отпускать, и сейчас, когда Иззи была нужна её поддержка, братья бесцеремонно отстранили Фрэй от неё.

Клэри шла следом за Латвудами до самого кладбища, но как только они дошли до места, где должны были захоронить Макса, девушка замедлилась, пропуская вперёд себя членов дружественной семьи скорбевших, в том числе и Себастьяна. Все, кто участвовал в этой процессии, были сосредоточены и погружены внутрь себя, будто что-то анализируя или вспоминая. Наверное, скорее всего, их головы были заняты воспоминаниями, связанными с упокоившимся. Фрэй тоже окунается в свои, вспоминая первую встречу с младшим Лайтвудом. Она невольно вспоминает своё мысленное тогда сравнение Макса с Саймоном и опускает взгляд в землю, ощущая, как что-то невидимое сдавливает её грудь и не позволяет спокойно дышать. Спустя несколько минут, она понимает, что вот так вот ощущается скорбь и не запрещает себе безмолвно плакать, стоя в стороне от семьи, но при этом находясь ближе всех. Мысленно.

Клэри осторожно и медленно вытирает ладонями свои влажные щёки, а после их высушивает об юбку платье, прежде чем сделать неуверенный шаг вперёд и положить руку налопатку парню, первому стоящему к ней. Им оказался Себастьян — нефилим её возраста, незнакомый, но узнаваемый одновременно. Фрэй ещё не разобралась с теми противоречивыми чувствами, которые наполняли её душу всякий раз, когда они встречались. Но почему-то считала, что этим вечером поддержка нужна и ему. Что-то в глазах парня, которые сегодня она видела лишь мельком, давало ей понять, что ему знакомо чувство потери. Он чуть поворачивается, а рука рыжей съезжает с его лопатки ниже. Клэри встречается взглядом своих изумрудных глаз, подернутой пеленой слёз, с его почти что чёрными. И, вместе с разрывом зрительного контакта, разрывает и телесный, отрывая ладонь от спины. Она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь за спиной Джейса. Её брат по крови сегодня хоронит названного брата, мальчишку, которого знал с его рождения. Фрэй интуитивно ощущает его боль, злость и желание отмщения, и эти чувства накрывают рыжую с головой, когда та, забывая недавние обидные слова брата, кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая, потому что Джонатан не реагирует сразу на сестру. Клэри думает, что брат взорвётся, когда видит его глаза, в которых стоят слёзы и плескается жуткая злость, скинет её руку со своей и даже скажет ей что-то неприятное и больное. Но Джейс удивляет её, когда накрывает маленькую ладошку своей, большой, а его губы шепчут едва слышимое «спасибо». Девушка только кивает головой, переводя свой взгляд с брата на Алека, который после возложения цветов поддерживает Изабель под руку, а следом на старших Лайтвудов, постаревших за несколько дней лет на десять. Она тяжело вздыхает и становится ещё ближе к Джейсу, продолжая держать свою руку в плене его. Ей даже кажется, что с её появлением блондин чуть-чуть успокоился, если это слово вообще уместно в данной ситуации. Она даже чуть поддаётся в сторону брата, прикрывая глаза и легко касаясь губами костяшек его левой руки, всё ещё накрывающей её. Джейс, кажется, не замечает этого действия со стороны сестры или же списывает её касание на касание ветра, а, может быть, вообще на то, что ему мерещится такая ласка от девушки, которую он недавно унижал. В любом случае парень остаётся непоколебимым и приходит в движение, лишь замечая, как цветы на могиле брата тлеют. Фрэй это тоже видит, отрывается от брата, сразу ощущая холод вокруг себя, и поддаётся чуть вперёд, вглядываясь. Все присутствующие так же сосредотачивают своё внимание на горке пепла, оставшегося на месте цветов. Кажется, Мариза начинает громко плакать и Джейс, извинившись взглядом перед сестрой, оставляет ту одну, подходя к приёмной матери. Клэри понимает брата и лишь отступает назад, лишённая поддержки единственного родного человека из всех. Она, будто что-то чувствуя, поворачивается назад, замечая удаляющийся от могилы Макса силуэт стройного и высокого парня. Ей не нужно долго думать, чтобы понять, что это Себастьян. Понимая, что тут она вряд ли может помочь, Фрэй разворачивается, покидая это место, ещё раз кинув взгляд на маленький холмик на лёгкой возвышенности.

— Здравствуй и прощай, Максвелл Лайтвуд, — тихо шепчут её губы, прежде чем она начинает уходить, утирая ладонью скатившуюся по щеке слезу. Клэри прикрывает глаза на несколько секунд, не переставая идти, и открывает, смаргивая вновь появившиеся слёзы.

— Себастьян, постой. — Когда они уже отошли на достаточно расстояние от могилы и остальных, чтобы её громкий голос не побеспокоил скорбевших, Фрэй окликает парня, всё ещё идущего вперёд, пряча руки в карманы белых брюк. — Остановись, пожалуйста. Я за тобой не успеваю и легко могу заблудиться и не найти одна дорогу домой. — Второй заход с просьбой остановиться действует, и парень замирает, всё так же продолжая стоять к девушке спиной. — Спасибо, — поравнявшись с ним и стоя с левой от него стороны, благодарит Клэри. — Ты куда так спешишь, а? — Она пытается заглянуть в глаза парня, но тот лишь начинает движение вновь, не так быстро, чтобы девушка вновь не отстала, но достаточно, чтобы не смогла обогнать. — Ну, серьёзно, — Фрэй не остаётся ничего, как тоже двинуться с места, — что случилось? Почему ты ушёл?

Своды старого замка с некоторых пор кажутся Драко клеткой. Когда-то давно в 11 лет, он был счастлив, что вырвался из-под надзора отца, никто не будет раскладывать тебя по мельчайшим песчинкам, чтобы понять достоин ли ты похвалы, никто не ударит заклинанием, если ты допустил хотя бы один промах, никто не станет демонстрировать тебя, как изваяние в фарфоре, потому что ты наследник. Сначала Хогвартс казался ему глотком воздуха. Сейчас он кажется ему тюрьмой. Не той, в которую превратилось его поместье с приходом в него Темного лорда, просто здесь тоже стало совсем не безопасно.
Когда-то давно, даже он скептически настроенный ребенок, был уверен, что под сводами старой школы безопасность превыше всего. Чем старше он становился, тем больше понимал, что директор Дамблдор — не гарант их спокойствия.
К шестому курсу напряжение достигло своего апогея. Вернувшийся Воландеморт все больше захватывал умы и тела своих подданных, стало больше нападений Пожиратели чувствовали себя вольготно и безнаказанно.
В школе стали появляться группы, которые в будущем были готовы примкнуть  к новой армии Пожирателей смерти. Слизеринци организовали это течение первыми. Паркинсон, как всегда была заводилой, вдохновителем и создателем первой из таких вот групп. В нее входили Розье, Мальсибер, Крэбб, Гойл, Нотт и еще парочка слизеринцев с пятого курса, место в ней было отведено также и Малфою. Драко раздумывал. Раздумывал, потому что все это слишком попахивало противостоянием.
Гриффиндорцы были далеко не идиотами, и многие из них понимали, что образовавшиеся группки целиком и полностью поддерживают идеи темного лорда. Кто-то устраивал диверсии в Хогсмиде, стараясь доказать свою преданность, кто то вносил смуту на факультетах. Постоянная вербовка происходила буквально на глазах, но никто не собирался с этим ничего сделать. Не видели, или делали вид, что не видят? Конечно, Драко не был идейным, как большинство гриффиндорцев, проповедующих добро и только добро, но видеть, как от действий фанатиков страдаю маги, пусть они и грязнокровки было... неприятно.
Но Драко молчал. Молчал, потому что, Люциус был в Азкабане, Малфой-младший понятия не имел о его судьбе, и пусть он и был самым отвратительным отцом на земле, смерти конечно же ему не желал. мать прислала за это время ему всего пару писем  — оно и понятно, не хотелось светиться с посланиями, пока Менор принадлежит Темному магу. Слизеринец находился словно на иголках, постоянно думая о том, как же там Нарцисса. По сути она была единственным человеком которому он был нужен и который любил его бескорыстно, просто так за то, что он существует.
Промаявшись от бессоницы уже вторую ночь, он уже хотел было наведаться за зельем сна-без-сновидений к крестному, как домовик появившийся на пороге его комнаты оповестил Малфоя о том, что профессор сам хочет его видеть.
Интересно зачем? К чему такая срочность? На часах было около 8 часов вечера, отбой уже был объявлен, но ведь он идет в кабинет Снейпа потому, что тот  сам позвал его и даже Филч его не остановит.
Кабинет зелий был расположен в подземельях, чуть дальше гостиных. Пройдя вперед по коридору, он остановился возле входа в кабинет и занес было руку, чтобы постучать, касаясь теплого дерева костяшками пальцев, и получив разрешение войти, открыл дверь, переступая через высокий порог.
— Вы хотели меня видеть, профессор?
Даже наедине, в классе, когда никого не было, Драко не называл Снейпа крестным. Это осталось далеко позади, в том времени, когда Малфой доверял ему безоговорочно и слепо. Сейчас времена изменились. Взмах руки в сторону дивана, закусив губу, слизеринец направился в сторону предмета мебели и сел, слегка сдвигаясь в сторону, чтобы было удобнее.
Почему? Что случилось? Вопросы роились в голове, но ответа не было произнесено, до определенного момента. Драко показалось, что он ослышался. Ослышался, но просить повторить второй раз не спешил, лишь опуская голову и закусывая губу, сильно, до ощущения крови на языке.
— Зачем так скоро? — собственный голос предал его, срываясь фальцетом на последнем слоге. Малфой был уверен, что это все должно было произойти когда-то далеко, не сейчас....
Почему Темный лорд торопит события? Что то произошло?
— Расскажите мне все... — просит он своего декана, наконец поднимая голову и смотря ему в глаза, раз у него нет выбора, то он должен услышать хотя бы правду. Правду, без которой он отсюда не уйдет.

Амрена всегда вселяла страх. Не тот грубый, примитивный ужас, от которого срываются с места, — нет. Её страх был иного порядка: тихий, вязкий, проникающий под кожу и остающийся там, как тонкий слой льда, который не тает даже под огнём. Когда она входила в комнату, пространство менялось — неуловимо, но безошибочно. Словно мир на мгновение вспоминал, что в нём есть нечто древнее, не предназначенное для него. Сила, которая когда-то была её сутью. А теперь — лишь тенью, заключённой в слишком хрупкую оболочку. Её глаза — холодное серебро — оставались единственным честным напоминанием о том, кем она была. Ризанд знал: если бы Амрена захотела, она бы уничтожила врагов быстро. Возможно — слишком быстро, чтобы это вообще можно было назвать боем. Вопрос был не в том, может ли она это сделать. Вопрос был — захочет ли. И ещё — что именно её останавливает. Он не задавал этих вопросов. Не из осторожности — из расчёта. Некоторые вещи лучше оставлять не произнесёнными, чтобы не превращать их в необходимость ответа. Он доверял ей. Настолько, насколько позволял себе доверять кому-либо. И всё же он никогда не забывал, что её тело было компромиссом. Ризанд видел это. Всегда видел. И именно поэтому никогда не путал прошлое могущество с текущими возможностями. Он позволял тишине между ними натянуться, как струне. Не разрывая её — удерживая. Контролируя.

— Временно? — мягко повторяет он, и в его голосе нет ни раздражения, ни защиты. Только лёгкая, почти лениво отточенная насмешка. Он не спешит, скорее задаёт ритм. — Забавно, — продолжает он, чуть склоняя голову, будто рассматривает её под новым углом. — Ты говоришь так, словно уже видела исход. Скажи мне, Амрена, — тише, — это опыт говорит? Или привычка переоценивать неизбежность? —  Его взгляд скользит по ней медленно, внимательно, без спешки, без напряжения. Как у хищника, который не видит угрозы — только интерес. — Ты называешь меня наживкой, — он почти улыбается. — Как будто я не различаю разницы между приманкой и ловушкой. — Наклон головы. — Или как будто ты считаешь, что я не способен быть тем, кто эту ловушку ставит.

Он даёт ей немного времени  на раздумья. Чтобы она взвесила на весах все возможные фразы для ответа. Чтобы говорила не импульсивность, а логика и разум. Чтобы она пришла в себя. Чтобы была ему соратником. Его другом. Чтобы не вставала по другую сторону. Не играла против него, а поддержала. Потому что к кому ему идти, если не к ней? Кассиан и Мор сразу отметались. Азриэль был тёмной лошадкой. Он мог как сыграть на его стороне, так и на стороне его двоюродной сестры и главнокомандующего армией.

— Любопытно, — продолжает он, — как часто ты говоришь о том, кем я могу стать в худшем случае. — Едва заметная усмешка. — И как редко — о том, кем я уже являюсь. — Он выпрямляется чуть больше. Незаметно для постороннего глаза — но не для неё. — Я — Верховный правитель Двора Ночи, — спокойно, без пафоса. Как факт. — И пережил достаточно в рамках нашего возраста, чтобы понять, как устроены подобные игры. — Его голос становится тише. — И, что важнее, как их выигрывают. — Он не отводит взгляда. — Ты говоришь о жертве... но это удобное слово. Оно избавляет от необходимости признать, что кто-то просто действует иначе, чем ты бы хотела. — Пауза. — Или иначе, чем ты уже можешь. — Последняя фраза ложится между ними почти невесомо. Но в ней — чёткий, холодный укол. Он не развивает мысль. Это не нужно. — Амаранта рассчитывает на предсказуемость, — продолжает уже ровнее. — На страх, на реакцию. — Тень улыбки ложиться на его лицо. — На то, что кто-то вроде тебя назовёт это безрассудством и, может быть, на то, что я соглашусь с этим. — Его взгляд темнеет. — Я не соглашусь. Амрена, это дипломатический приём. Публичный. Обязательный, — каждое слово выверено. — Там будут все Верховные правители. Или ты предлагаешь мне в очередной раз подтвердить их худшие опасения? Замкнуться, отстраниться. Дать им повод считать, что Двор Ночи либо считает себя слишком особенными, либо вообще боится? По-настоящему гениальная стратегия. Как нам при таких раскладах при дальнейших конфронтациях искать союзников среди них?

Их просто раздавят при возможной войне Дворов, Амрена должна была это понимать. Им нужно было искать союзников. Показывать, что они могут быть полезны тем, кто не навредит. Что могут во имя определённых сделок предлагать свои силы. Могут быть играть не в одиночку, а командой. Потом что если случиться день, когда все Дворы объединятся против них одних (а так могло бы быть, если бы он игнорировал приём), то они не выстоят. Их сотрут с лица земли. И какой тогда толк во всём? Во всех его стараниях, его предков? Почему бы тогда прямо сейчас не взлететь до кромки облаков, а после не сложить крылья и не рухнуть камнем вниз.

— Ты права, — добавляет он спустя мгновение. — Я — центр конструкции. — Кивок в сторону стола. — Но ты упускаешь деталь. — Он чуть склоняется вперёд. — Центр — это не самая уязвимая точка. Это точка, через которую проходит управление. — Его слова звучат спокойно. Почти безэмоционально. — Убери меня — и система изменится, но не обязательно разрушится. Особенно если тот, кто пытается это сделать, не до конца понимает, с чем имеет дело. — Он даёт ей это услышать. И только потом — следующий удар. Тише. Точнее. — Ты говоришь так, будто я иду туда без контроля, — произносит он. — Будто я оставляю всё на случай. Но ведь… — Наклон головы. — Это не похоже на меня. И ты это знаешь.

Его взгляд снова скользит по ней — уже иначе. Более холодно. Более… расчётливо. Ризанду уже порядком наскучило слушать о том, какой он нерасчетливый и глупый идиот. Разве его внутренний круг не признавал его ум?  Его способности к анализу? Кто вообще не знал, что именно Верховный Правитель Двора Ночи самый искусный и коварный интриган. Кому, если не ему, играть в партию с Амарантой? Разве он выказывал такую же импульсивность, как тот же Кассиан? Или Мор? Откуда вдруг это взялось?

— Но, возможно, — почти задумчиво, — дело не во мне. Возможно, ты просто смотришь на это через призму того, кем была. — Очень лёгкий акцент на последнем слове. Если она ранит его словами, то и он тоже может. Но так, чтобы не переходить границу. Так, чтобы продемонстрировать какого это – когда тебя недооценивают. — А не того, кем являешься сейчас. — Тишина. Тон не меняется, не становится жёстче. И от этого звучит ещё опаснее. — Ты по-прежнему пугаешь многих и, поверь, это удобно. Но страх — не всегда равен силе. Особенно когда у силы есть границы. Я не недооцениваю тебя, Амрена, — продолжает он. — Никогда не недооценивал. — Короткий вдох. — Но и переоценивать не собираюсь. — Он откидывается на спинку стула, полностью возвращая себе пространство. Комната снова подстраивается под него. — Я иду туда не как жертва, — ровно. — И не как наживка. Я иду туда как переменная, которую невозможно просчитать. — Его взгляд фиксируется на ней. Спокойный, уверенный, непоколебимый. — И если кто-то в этой комнате забыл, что это значит… Я с удовольствием напомню.

Тишина после его слов не была пустой. Она была натянутой. Живой. И Ризанд позволил ей стать ещё плотнее. Не двигаясь с места, не меняя позы, он сделал единственное, что действительно имело значение — отпустил контроль. Не полностью. Ровно настолько, насколько счёл нужным. Сила не вырвалась вспышкой. Она просочилась. Сначала — едва уловимо. Как холод, который невозможно сразу определить: сквозняк ли это или просто показалось. Затем — глубже. Темнее. Гуще. Тени в комнате дрогнули. Не от света — от него. Они вытянулись, потянулись к нему, как будто узнавая, как будто возвращаясь к чему-то изначальному. Пространство вокруг стало вязким, почти осязаемым, словно воздух превратился в густую чёрную воду. Это не было угрозой. Это было напоминанием. Ризанд не менял выражения лица. Его взгляд по-прежнему оставался спокойным, почти ленивым — как у того, кто не прилагает усилий, потому что не нуждается в этом. Тонкая нить тьмы скользнула по краю стола, обвила ножку стула, на котором сидела Амрена, замерла — не касаясь, но обозначая границу. Не вторгаясь. Как жест. Он же смотрел на неё прямо.

— А границы… существуют для того, чтобы их обходили, — продолжил он. — Или использовали. — Едва заметное движение пальцев — и тьма у пола чуть плотнее сжалась, словно реагируя на саму мысль. — Вопрос лишь в том, кто это делает лучше.  Ты права, — добавил он спустя мгновение. — Я не всесилен. Но! Я достаточно близко к этому, чтобы остальные предпочитали не проверять разницу. — Тени чуть отступили.

Когда на пороге возник Азриэль, сжимающий в руках тело Мор — не женщину, не воительницу, не ту ослепительную, несгибаемую Морриган, которую, казалось, не могло сломить ничто под этим небом, — а что-то почти призрачное, болезненно маленькое, съёжившееся, словно сам мир сдавил её до размеров раненой птицы, едва удерживающейся между жизнью и забвением, — у Ризанда в горле мгновенно встал удушающий ком. Что-то выпало из его рук. Что-то стеклянное, хрупкое, разбившееся о каменный пол с сухим, режущим слух звоном. Возможно, кубок. Возможно, чернильница. Возможно, что-то ещё. Но этот звук утонул, исчез, был поглощён тем чудовищным ревом крови в ушах, который вдруг заглушил весь мир. Ему уже не было до этого никакого дела. Сила, сдерживаемая внутри тела, рванулась, будто зверь, десятилетиями томившийся в клетке. Воздух в комнате задрожал, тени под потолком метнулись. Он резко поднялся, почти сметая всё на своём пути, как буря ломает ветви, и в один удар сердца оказался перед своим певцом теней. Перед тем как забрать её, его взгляд — лихорадочный, дикий — скользнул по её лицу. По шее, по запястьям, по телу. Отмечая всё. Каждую метку, которой там не должно было быть. То, чего не было в последний раз, когда он видел её. То, чего никто не имел права касаться. Следы боли, следы чужой жестокости, следы унижения. И от этого челюсть его заходила ходуном так сильно, что свело мышцы. Ненависть поднялась в нём не волной — цунами. К Эрису, к его проклятому роду. К каждому, кто дышал тем же воздухом, что и они. Но прежде всего — к её отцу. К этому расчётливому чудовищу, готовому обменять собственную дочь на политический договор. К существу, называющему себя отцом, которое посмело сделать из неё жертву своей выгоды. Ризанд знал: он мог сломать этого ублюдка, мог стереть его в пыль, мог обратить его разум в прах одним движением воли. И всё же… пока этот человек оставался нужен. Пока. Но это не означало прощения, не означало милости. Это значило лишь отсрочку. А расплата… Расплата придёт. Вернётся стократно, нет — тысячекратно.

Медленно, почти благоговейно, словно касаясь святыни, он забрал Мор из рук Азриэля и прижал к груди, как прижимают ребёнка, которого боятся уронить. Его крылья за спиной судорожно сомкнулись с немыслимой силой. Ему хотелось распахнуть их, укрыть ими от неё весь мир, завернуть сестру в чёрный кокон и отгородить от боли, от памяти, от судьбы. От всего. И когда он вдохнул её запах — знакомый, родной, смешанный теперь с железом крови, — что-то в нём надломилось. Всё вокруг отозвалось на его ярость. Лоб его коснулся её лба, и у ног заклубились тени, густые, как дым от пожарища. Сила плескалась внутри, ударялась о рёбра, рвалась наружу, стремясь выйти из берегов и затопить весь мир чёрной, мстительной ночью. Стереть, уничтожить. Сделать так, чтобы те, кто посмел привести её в это состояние, молили о смерти как о милости. Показать всем — нельзя трогать его людей. Нельзя касаться его с е м ь и. И только одно удерживало его от того, чтобы мир прямо сейчас не содрогнулся от его гнева. Сама Мор. Только она.

— Срочно пришли лекаря в ближайшую спальню, — бросил он Азриэлю, и голос его прозвучал как лезвие.

А в следующее мгновение мир сложился. Холод пространства окутал со всех сторон. Рывок и вот перед глазами уже иная комната. Магия переброса во всей своей красе. Он хотел уложить её на кровать, но что-то остановило. То ли едва заметный рывок её пальцев или то ему показалось. То ли дрожание ресниц. То ли страх. Тот древний, первобытный ужас потери, который жил в нём с того дня, как он лишился матери, сестры. Своего сердца. Он уже собирал себя по осколкам однажды и знал, как остры эти осколки. И как долго они режут изнутри… И не мог — просто не мог — пережить это снова. Поэтому рядом возник стул. Ризанд опустился на него сам, усаживая Мор у себя на руках, расправляя крылья так, как хотел с самого начала, — огромным чёрным сводом, заслоняющим её от мира, от глаз, от боли. От самой судьбы.

Он балансировал где-то на краю, на тончайшей грани между безумием и властью. Между человеком — и тем существом, которым он мог стать. Одна часть его была готова рассыпаться, развалиться на куски, кануть в ту бездну, из которой когда-то выбирался годами. А другая… Другая горела, пылала. Ярость вскипала в нём лавой. Он хотел — нет, требовал, чтобы расплата настигла каждого. Чтобы все, кто причастен, почувствовали каждую её рану собственной плотью. Каждый порез, каждый синяк, каждый миг её страха. И чтобы её боль оказалась ничем по сравнению с тем, что он заставит пережить их.

— Ты в безопасности, — шептал он, голосом настолько мягким, что тот едва существовал, покачивая её, словно младенца. Словно это могло вернуть её обратно, передать уверенность. Уговорить остаться. — Ты дома… – Предательская пелена застилала глаза. — Среди таких же мечтателей, как и ты сама… – Последние слова дрогнули, рассыпались.

Дверь распахнулась. Раздавались шаги, оживали голоса, но он словно не слышал. Лишь гипнотизировал её лицо, будто силой взгляда мог заставить Мор открыть глаза и посмотреть на него тем самым дерзким, насмешливым, их семейным взглядом. Лишь когда рядом зазвучала встревоженная речь, он медленно раздвинул крылья и поднял убийственное холодное лицо. Ледяное, чужое. Он не хотел быть здесь монстром. Не хотел, чтобы видели его таким. Но как сохранить привычную маску света и иронии, когда душа горит заживо? Никак.

— Осматривай. – Голос прозвучал пусто. Слишком ровно. Слишком страшно. Как бездна, говорящая человеческим ртом. В нём жил страх и угроза. Не направленная на лекаря — на весь мир. Потому что если её не спасут… Если она уйдёт… Тогда конец настанет не только ему. Тогда умрёт его человечность и Двор Кошмаров вступит в новую эру. Эру, о которой будут шептать с ужасом. Эру проклятий.

— Вам нужно положить её на кровать. И… выйти. – сглатывая произнёс лекарь.

Рык сорвался прежде, чем мысль оформилась. Глухой, хищный, почти первобытный. Лекарь вздрогнул, но остался стоять. Понимал, это не на него направлена злоба. Это от боли, от безысходности. Это о катастрофе внутри Верховного Правителя. Ризанд медленно сложил крылья. Аккуратно перенёс Мор на кровать, будто одно неверное движение могло разбить её окончательно, коснулся её ладони напоследок. И задержал пальцы на мгновение дольше, чем следовало. Как обещание, как очередную клятву, а после отошёл к окну. Вперил взгляд в ночь, но не видел её. Перед глазами была только её кровь. И лица тех, кто за неё ответит.

— Осматривай, — отчеканил он жёстко, неоспоримо. Это означало одно: Он не уйдёт. А если смерть посмеет войти в эту комнату — она встретится сначала с ним.

Это я Можем оставить все как есть и я буду в разных эпизодах играть разных персонажей, а можем пойти дальше и сделать его отдельным героем и искать на эту роль человека

Мир будто сошёл со страниц старинной русской сказки, где уже несколько столетий не знают зимы. Календарь по-прежнему отсчитывает двенадцать месяцев, но дни, когда должны бушевать метели, заполнены шорохом увядающей листвы.
Легенда гласит: зимние месяцы, обуянные гордыней, вознамерились навеки сковать мир льдом. Но осенние братья дали им отпор. С тех пор нет привычной зимы, лишь названия месяцев в календаре напоминают о былом. (Но правду знают лишь немногие: зимние месяцы не погибли и по-прежнему где-то существуют.)
Со временем история забывается, уступая место новым заботам. Дети больше не верят в сказки о снеге, и мир, кажется, неплохо приспособился к жизни без морозов. Но едва заметно, год за годом, урожай становится беднее, реки мелеют, а поля теряют плодородие. Те, кто замечает это, шепчут о проклятии зимних месяцев, об их последней мести.
В народе верят, что каждый месяц благословляет рождённых в нём. Весенние дети — легки на подъём, удачливы и веселы. Летние — красивы и статны. Осенние — ловки и хитры. И только зимние… зимних детей считают проклятыми.
Родившиеся зимой отмечены печатью изгоев: их волосы темны, как ночь, а глаза — сини, как лёд. Таких детей немного, ведь почти всех младенцев с подобными зимним признаками лес забирает себе.
Почти восемнадцать лет назад младшая дочь князя из Северного княжества родилась в последние минуты осени. Девочка родилась с чёрными волосами – признак, предрекающий ей судьбу дитя зимы (а глаза серые, а у зимних детей - голубые). Князь, хоть и горевал о "зимней метке" дочери, всё же полюбил её. Но людская молва сильнее княжеской воли, и вскоре после рождения, как того требовал обычай, девочку принесли в Безбрежный Лес, чтобы духи "зимних месяцев" решили её судьбу. Этот лес соединял Северное княжество с Западным и Восточным, расположенными вдали друг от друга. Он был огромен, таинственен, и ни одна из сторон не могла поделить его территорию. Все решили, что этот лес будет общим, и никто не должен им владеть. Старики поговаривали, что в лесу творится разное: слышны голоса и плач, а в самой чаще до сих пор можно найти снег, оставшийся с тех времён, когда зима ещё существовала, и где, по слухам, обитает злой колдун. Но лес её не принял, как уже бывало с другими детьми, отмеченными печатью зимы, и младенец остался лежать в корзинке. Тогда забрали её обратно домой, решив, что она всё же больше осеннее дитя, а чернота волос — просто причуда природы. Девушка, получившая имя Яра, росла под присмотром любящего отца, зная о том, что по древней традиции была отдана на волю духам, но по какой-то причине осталась жива.

История о двенадцати могущественных духах года, облачённых в бессмертные человеческие тела, началась так давно, что кажется, будто одновременно с зарождением жизни. Шли годы, десятилетия, столетия, а они играючи управляли погодными стихиями, словно лишь для этого и были созданы. Каждый из них принимал различный облик: от ребёнка до старика, от женщины до мужчины.
Время неумолимо шло, и даже бессмертные не могли его остановить. Двенадцать избранных духов, неподвластных никому, оказались бессильны перед лицом вечности. Их всегда было ровно двенадцать. Когда наступал час, один погибал, и его место занимал новый обладатель титула «месяц» и «брат». Так зародился круговорот жизни. И неважно, что каждому из братьев была отмерена непомерно долгая жизнь – однажды она обрывалась даже для них.
Как и в любой семье, сложно было избежать ссор, споров и разногласий. Были месяцы, которые соперничали друг с другом: желали первыми открывать свой сезон, последними его заканчивать, порой предлагали абсурдные идеи пропускать некоторые месяцы – ради разнообразия, конечно, а не для того, чтобы показать своё влияние и власть.
Февраль всегда считался одним из сильных среди духов года, и дело было не только в его силе или магии. Он повелевал зимними вьюгами, особыми ветрами, которые могли погубить всё живое, но вместе с тем он с помощью ветра укрывал дремавшие под снегом цветы, траву и даже кустарники. Он был месяцем баланса: сколько зла приносила его магия, столько же добра он должен был создать в ответ.
И характер месяца был под стать его магии – сегодня он смурной и грозный, завтра мог быть весёлым и даже озорным. Большую часть времени он был спокоен, размерен, внимателен, словно осознавал, какая власть в его руках и чем это может закончиться.
Люди неоднозначно относились к последнему и суровому месяцу зимы. После унылого ноября, снежного декабря и морозного января смертным не терпелось, чтобы поскорее наступила весна, растопила снега и добавила больше солнца в короткий световой день.
Февраль прекрасно понимал стремление людей к свету, а также любил своего младшего, взбалмошного брата Марта, который словно солнечный свет был то тут, то там. Между этими братьями была особая связь и негласная договорённость о том, что Февраль меньше всех правит в году и часть своих дней передаёт Марту. Так было всегда, из года в год.
Взамен Март, чтобы умаслить старшего брата и отвести сомнения Декабря и Января, приносил братьям в лесную глушь, где находилась изба Декабря, бочонок самой сладкой, самой лучшей медовухи, чтобы отметить окончание зимнего сезона и начало весенней поры.
Сезоны сменяли сезоны, года сменяли год – так было всегда. Так было привычней.
Других братьев обычно не звали на праздник, они словно стояли в стороне от традиции, хотя приходить никому не возбранялось. Декабрь был самым старшим среди двенадцати братьев и самым радушным.
У людей ещё властвовал февраль, но в сердце леса уже чувствовалось дыхание скорой весны. И словно в подтверждение этому, Март, привычной походкой подростка, ворвался в избушку Декабря, неся с собой привычный бочонок лучшей медовухи. Как всегда, болтливый и неугомонный, он был словно воплощение самого начала весны – полон неуемной энергии.
Этот год отличался от привычных прошлых: в этот раз весенний брат решил притащить с собой и Ноября. С последним месяцем осени у Февраля были натянутые отношения, ведь именно Ноябрь несколько раз предлагал урезать правление Декабря, сделав месяц более теплым и щедрым для людей. Нужно отдать должное Декабрю, он красиво и по-доброму осадил своего брата, объяснив, что порядок важен для самой земли и природы.
В этот приход Ноябрь был подозрительно учтив, спокоен. В нём не было привычной язвительности, двойных вопросов. Внешне все казалось, будто он смирился и отказался от своих замыслов.
Прожив столько времени на земле, духи года начали перенимать людские качества, включая и самые неприглядные: двуличие, коварство, склонность к интригам. И нужно было отдать должное Ноябрю, он в этом преуспел.
В тот злополучный день его поведение разительно отличалось от привычного. Исчезла колкость в голосе, язвительный взгляд сменила маска благожелательности. Но никто из присутствующих на торжестве не обратил внимания на метаморфозу. Убаюканные гостеприимством Декабря и хмельными парами медовухи, гости попросту не захотели замечать подвох.
Ноябрь был не просто внимателен, учтив и скромен. Он словно радушный хозяин поспешил предложить первый тост, наполняя кубки искрящимся напитком. Алкоголь лился рекой весь вечер, бочонки сменяли друг друга, а за столом гремели тосты, шутки и задушевные разговоры о былых временах, о людях с их нравами и причудами – куда ж без этого? Февраль, не большой ценитель хмельных напитков, да и работа владыки вьюг ещё не была завершена, пил умеренно, наблюдая за весельем братьев с тихой улыбкой. Никто и подумать не мог, что этот вечер обернётся трагедией для зимних духов.
Уже под конец вечера стало понятно, что осенний брат заглянул на огонек не просто так. Он подмешал что-то в напитки (скорее всего, мёртвую воду, подвластную Ноябрю), которое постепенно, капля за каплей, отнимало силы у обитателей хижины. Дальше все случилось словно в туманной дымке. Зимние братья осознали злодеяние Ноября, да только было уже поздно. Яд проник в их тела, сковывая магию, лишая воли, а затем обрушился всей своей тяжестью. Декабрь и Январь, выпившие больше всего отравленного напитка, начали задыхаться, их грудь разрывал мучительный кашель, а изо рта брызгала кровь. Февраль, собрав последние силы, оттащил братьев к озеру, где на дне хранилась живая вода самого Декабря, способная исцелить даже самые страшные раны. Но чуда не произошло. Озеро, ещё недавно манившее своей прозрачной голубизной, помутнело, наполнилось грязью и зловонием.
Поняв, что вода может вернуть к жизни зимних братьев, которые непременно отомстят за предательство, Ноябрь попытался вытащить их на берег. В отчаянной схватке с Февралём, который тоже был отравлен и едва держался на ногах, осенний месяц одерживал верх, демонстрируя невиданную силу. В отчаянии Февраль решил заморозить озеро, призвав на помощь ледяную магию. План был хорош, даже гениален: зимние месяца неуязвимы для холода, и стоило им прийти в себя, как они с лёгкостью расколют ледяные оковы. Но Ноябрь тоже был не глуп. Он знал, как разрушить замысел брата. В замерзающую гладь озера он бросил один-единственный жёлтый кленовый лист, высушенный и пропитанный мёртвой водой. Озеро застыло мгновенно, как будто само время остановилось вместе с ним, и с последней надеждой на исцеление зимних братьев.
В этой истории алчность и злоба одержали безоговорочную победу. Но Ноябрю было мало просто убить соперников. Ему хотелось создать условия позаковыристее, превратить их гибель в изощрённую пытку. И тогда он произнёс магическое проклятие: "Лед сей сможет разбить лишь тот (или та), в чьём сердце горит истинная любовь и сострадание к последнему оставшемуся в живых зимнему месяцу".

Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливающийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.

я знаю, ты знаешь, что нас с тобой нет, и я видела где-то за темным стеклом, как будто бы я — просто марионетка, а ты — мой разрушенный кукольный дом.
и будто бы нет для печали причины. шкатулка играет измученный вальс, и это — не женщины и не мужчины, а души, живущие в каждом из нас.

Ари тихо фыркает и бросив сумку на диван молча идет на верх будто всю жизнь тут жила. Снова отговорки и запреты... Снова он выставляет ей охрану и  условия словно это так и надо. Словно она его собственность, а сам закрывается от нее и даже не пытается хоть что-то сделать в ее сторону. А ей не нужны эти магазины и прочее. Ей нужны ответы и он рядом. Она в чужой стране и совсем одна и черт тебя дери она не такая как другие, она блять хочет нормальной жизни. Нормальную семью хоть тут, хоть сейчас вдали от всех они могут просто поговорить? Витиелло слышит сверху его шаги и недовольный голос.
Ария! Лука зовет ее. Хмыкнув выходит на лестницу.
- Что? У тебя нашлось время для жены? тихо фыркает недовольным тоном. Пусть знает, что она не одна из его шлюшек и слушаться не намерена. Он забрал ее от семьи, от родных увез из родного дома и теперь просто закрыть здесь ее у него не получится. Лука устало вздохнул. Все последнее время было как в тумане и он выдохся. Ри видит это и на секунду ей становится жаль его. Они оба в одинаковой ситуации и надо отдать ему должное ... Его поддержка была очень кстати весь вечер и ночь... Она замирает. Снова... Снова вспоминает все, что было ночью... Та простынь... Ей было противно ложиться на нее, но осознание, что он порезал себе руку, что бы спасти ее от того, что так пугало и сохранить ее и без того хрупкий внутренний мир. Ари не признается, но она до сих пор боится... До сих пор не доверяет, хотя и хочет, ведь у них вся жизнь впереди. Неужели этот брак нужен только мне? Мысль болью отзывается внутри ее сердечка.  Ведь они могут начать все сначала и попытаться узнать друг друга, что бы начать верить, начать понимать друг друга. Блондинка ничего о нем не знает кроме того, что слышала как и все вокруг. Лука Витиелло по прозвищу "Тиски" хладнокровный убийца, что задушил голыми руками собственного кузена... Вот что она знает о нем, вот за кого ее "отдали замуж" продали. Или он другой? Ведь поддерживал, помогал, спас ее когда было так страшно. Вспоминает все, что он сделал для нее и это не вяжется с тем, что ей про него известно. И пазл не складывается и это бесит, раздражает до разрыва аорты. Ри спускается вниз и встает перед ним, сложив руки на груди и смотря в упор, в глаза, не опуская взгляда, не дождется, пусть даже не мечтает. Она уже другая. У нее было три года что бы научиться держаться в его присутсвии и после этого при подготовке к свадьбе, и сама свадьба. Другой стала... Более сильной и гордой, более смелой. И она не станет прятать глаза больше никогда. Витиелло откидывается на стену сверля глазами обоих мужчин. Естествнно Ромеро рядом как и наказано. Ее охрана. Он, а не ее муж, чье общество ей так необходимо останется в итоге с ней. А куда уйдет в итоге Лука никому неизвестно... Или неизвестно только ей как всегда?
- Не уходи тихо и твердо прооизносит Ри не сводя с мужа глаз.
Давай сходим куда-нибудь вдвоем, ты не можешь запереть меня снова в этой квартире и исчезнуть.
Он вскидывает бровь
-Разве и почему интересно я не могу его голос звучит насмешливо. Ему нравится разжигать в ней характер.
- Не можешь и все! Лука вскидывает бровь. Он еще тогда в день их помолвки даже несмотря на ее тогдашнее состояние понял одно. Она с характером и с огоньком и черт побери он помнит ту сцену в коридоре и то как она ушла. Не уронив достоинства и не считая нужным отчитываться или как-то принижать себя. Гордая и сильная.
- Она самая красивая девушка, которую может предложить Наряд. Настоящая красавица. Золотые волосы, голубые глаза, бледная кожа. Ангел, спустившийся на землю. Вот что ему говорили про нее, но для него это были лишь слова. Он не ожидал, что помимо внешней несравненной красоты он увидит в ней неимоверно гордую и сильную девушку, что так его покорила с первого взгляда в том чертовом коридоре.
Лука видел страх в ее глазах, но Ария стойко выдержала это защищая младших, что в свою очередь пытались защищать ее. Как это было похоже на них с Маттео. Всегда горой друг за друга. Парень помнит то как она выглядела в том злополучном кабинете и в том платье, что явно было не для нее. Было ясно,что ей не по себе, но снова гордость и сила во взгляде. Снова она все стойко выдержала и снова молча ушла, поблагодарив за кольцо. И все это время он пытался связать это с тем, что ей всего навсего пятнадцать, а ему уже было тогда двадцать. Скудери как бриллиант без огранки и как же он уже тогда захотел огранить ее самым лучшим образом и что бы только ему принадлежала. Все вокруг померкли перед ней. И как ждал он первой брачной ночи, но тот страх, слезы, боль. Она в свои восемнадцать девственница, которая мужчин совсем не знает и ее просто швырнули ему как игрушку. Противно стало от самого себя, а Ри сломалась... Умоляла не трогать и он не смог. Смотрит на свой порез и не разу не пожалел.. Если бы мог вести себя иначе... вел бы, но он не мог. Так может сейчас...? Может она права...? Лука вздыхает тяжело.
- Ладно твоя взяла я вернусь через пару часов и сходим в мой любимый ресторан. Соберись пока. Если что надо звони или Ромеро на подхвате и слегка коснувшись губами ее лба вышел.
Ария усмехнулась. Она сломала его. Ромеро молчит, но на лице парня усмешка. И блондинка видит по его взгляду, что он на ее стороне. Девушка поднимается наверх, открывает шифонер и замирает...
Весь шифонер завешан вещами от дорогих брендов, но все они.. тех фасонов и той длинны, что комфортны ей. Длинные юбки до колен и ниже. Рубашки и кофты без глубоких вырезов. Ее смущение тогда в кабинете и во время их брачной ночи... Он все правильно понял. Она с улыбкой прижимается к стене и взяв телефон в руки пишет ему сообщение.
- Я посмотрела вещи, что ты мне купил... Спасибо... Спасибо, что учел мои вкусы и пожелания... Ничего короткого или с глубокими вырезами. Мне правда приятно, что для тебя важно, что бы мне было комфотрно. Отправив она идет в душ уже прикидывая, что оденет. Ее взгляд упал сразу на черное кимоно и золотой топ и черные классические узкие брюки. Выйдя из душа она высушила волосы и периодевшись посмотрела на себя. Строго и классически. Кимоно подчеркивало ее узкую талию, а золотая пряжка от пояса на кимоно отлично сочеталась с топом. Узкие штаны подчеркивали стройность ног. Она выглядела шикарно как и полагается девушке ее круга, но не вульгарно для женатой женщины. Ари была уверена, что Лука оценит ее образ. Волосы просто рассчесаны и высушенны феном. Легкий мейк и аромат ее любимых духов. Она достала с полки черный клатч и убрав туда телефон улыбнулась сама себе. Из зеркала на нее смотрела блондинка неимоверной красоты. Настоящая королева Ньюркской мафии. И черт побери теперь она именно ей и является. Она, а не кто-либо другой Ария Витиелло. Жена наследника всего Нью-Йорка и она вырвет у судьбы шанс стать счастливой с этим человеком и сделать их брак настоящим... Потому что кажется... Дороги уже назад нет и кажется здесь дело в не в семье и не в войне с Триадой, а в чем-то другом...

Последние недели оказались настолько выматывающими, что я начал ловить себя на мысли: мои новые обязанности — свежее подкрепление наваррских всадников для усиления военных форпостов — вытесняют из меня меня же самого. Я и до этого не считался самым чувствительным человеком в королевстве, но сейчас даже для меня это было чересчур. Я настолько вжился в роль рядового солдата, действующего лишь по уставу и указкам, что военное стирало из меня человеческое, лишало всякой эмоциональности. Да, война — это нелегко, особенно когда играешь за две стороны, ведя собственную игру. Но я платил за это всё непомерную цену. Личностью. Эмоциями. Человечностью.
Поэтому когда Сорренгейл произносит очевидный факт о том, как добралась до этого места, мои брови взлетают вверх. Не потому что это тайна — мы все попадаем сюда лишь одним путём. А потому что тон был таким лёгким, таким простым, что мне стало не по себе от того, что меня это удивило.
Я тут же поправляю её с Риорсона на Ксейден. Мне по неизвестным причинам не нравится, что она называет меня лишь по фамилии. Это создаёт между нами и без того глубокую пропасть. Но она пропускает это мимо ушей — или просто игнорирует. Смотрит в свою кружку, как будто там написано что-то важнее моих слов.
— Пешком, — повторяет она.
И знаете, если бы я знал, что Вайолет становится куда более приятной компанией после пары пинт эля — или чего она там пила? — я бы давно принёс ей дань в виде алкоголя. Я наблюдаю за реакцией девушки молча, пряча глупую улыбку, смотрю, как она ведёт себя, когда не считает меня главным палачом её жизни. Смотрю, как она задумчиво, мысленно спорит сама с собой, как ковыряет своими тонкими пальцами деревянное покрытие стола, который на самом деле видел лучшие виды в те годы, когда я был ребёнком.
— Словно магнит, который вечно притягивается не туда, — начинает она говорить вслух, тихо, едва бормоча себе под нос. И хоть в зале шумно и многолюдно, я её слышу. Не потому что она обращается ко мне, а потому что ловлю каждое слово. К Малеку все отчёты и сон решаю я, осознавая что если проведу в таверне вечер, то завтра придётся тяжко.
Её фраза не похожа на начало предложения, а скорее на его завершение. Я не понимаю, о чём или о ком она говорит, а она не планирует объяснять. Сколько же она выпила и в каком именно состоянии она находится? Она не шатается, не мямлит, но её мысли скачут с такой скоростью, что я не могу за ними угнаться. Это похоже на человека, который настолько устал, что его внутренний барьер рухнул, и всё накопившееся пошло наружу.
Тем временем она не обращает на меня никакого внимания. Вернее, она осознаёт, что рядом есть собеседник, и она не выжила из ума, но общается так… словно я не её командир. Из её рта идёт такой поток слов, что я уверен: за всё наше знакомство она говорила мне меньше. Она попадает в ловушку собственных переживаний или просто сдают нервы, потому что тело подключается к разуму, и она начинает размахивать руками. Предел её впечатлений был достигнут, и сейчас она выпускала пар, чтобы не сгореть изнутри. Я молчу, понимая, что моя персона только подкинет дров в её и без того бурлящий котёл.
Басгиат само по себе сложное место, а стать настоящим, полноценным всадником с драконом добавляет огня. Но два дракона — это проблема. Это больше информации, ментальной нагрузки и ответственности перед обществом. И это не говоря о страхе потерять контроль и выгореть из-за магии. Вайолет сейчас было крайне тяжело, а главное — ей не к кому было прийти со своими проблемами, потому что она была первая и единственная в мире за все годы существования драконов и всадников.
— Но нет! — она перестаёт говорить тихо и возвращает голосу свой привычный звук. Слова её твёрдые, в них читается импульсивность, раздражение.
— Всегда одно и то же, — голос становится громче, достаточно громче, чтобы нас услышал соседний столик.
Несколько зевак решают посмотреть, что у нас происходит. Я отрываю взгляд от Вайолет и медленно перевожу его на парней, смотря на их лица по очереди — и этого достаточно, чтобы они вновь вернулись к своим занятиям. Они знают меня. Либо замечают знаки отличия на лётной куртке, которую я захватил в попыхах, собираясь сюда. Они видят информацию о том, что я с последнего курса, и этого кажется достаточно.
— Когда я так старалась избегать его, он берёт и появляется перед носом, — выпаливает она.
Я ошалело перевожу взгляд от соседнего стола обратно на Вайолет. Она что? Старалась избегать меня? Да я это так-то был за пределами Басгиата, между прочим, на войне. Настоящей. И не только с Поромиэлем. Я молчу — на такое заявление мне нечего ответить. Даже если я хорошенько подумаю. Но ей не требуется ответ. Она даже не обращает внимания на моё лицо, с которого слетели все маски, какие только могли быть.
— Уму непостижимо! — продолжает она, уже не сдерживаясь. — И чтобы что? Чтобы спросить, как меня сюда занесло? Будто ему вообще есть дело до этого!
Я придвигаю свой стул ближе к ней. Деревянные ножки коротко скрипят по каменному полу, но этот звук тонет в общем гуле — кто-то грохочет кружкой о стол, где-то пьяно горланят старую наваррскую песню, подавальщица с грохотом ставит поднос с кружками на соседний стол. Всё это лишь фон, который я перестаю замечать. Теперь мы сидим плечом к плечу, и я поворачиваюсь к ней всем корпусом, сокращая расстояние между нами до минимума. Её пальцы, ещё секунду назад ковырявшие деревянное покрытие стола, замирают. Она не поднимает глаз, но я вижу, как напрягается её плечо, как она чуть подаётся в сторону, но не отстраняется. Я тихо произношу, почти касаясь губами воздуха между нами:
— Да, Вайоленс, есть.
Она замирает на мгновение, а после издаёт смешной тихий звук — не то фырканье, не то короткое мурчание котёнка, которое почти тонет в шуме зала. И в этом звуке — вся её усталость, вся обида, которую она копила, кажется, с самого нашего первого разговора.
Она резко поворачивает голову в мою сторону, и, видимо, алкоголь и всплеск накопившихся чувств соединяются воедино и вызывают у неё приступ головной боли, потому что я замечаю, как она цепляется ладонями за стол, да так сильно, что её пальцы тут же начинают белеть. Она смотрит на меня, но как будто сквозь, не рискуя встретиться со мной взглядом. Чего не скажешь обо мне — я рассматриваю её лицо, вглядываюсь в глаза, не понимая, что передо мной: пьяная бравада, на которую не хватает смелости в обычный день, или какая-нибудь шутка первогодок. Меня устраивает любой из вариантов. Если это какой-нибудь розыгрыш, то я весело проведу время, доводя первый курс всего крыла вплоть до собственного выпуска, а возможно, даже и после — чужими руками. Если это формат Вайолет без шероховатостей и мишуры, то это лучший подарок судьбы и одного дракона с мерзким характером, какой только может быть у драконов.
— Избавь меня от своего общества сегодня, Риорсон.
Пауза. Слишком долгая. Такая, какая может быть, потому что фраза «Нет, Сорренгейл, никогда и ни за что» звучит в моей голове слишком грубо. Очередная байка о том, что у нас драконья связь — слишком неискренне. Поэтому я молчу. Но в голове я уверен: черта с два я последую этой рекомендации.
Её взгляд блуждает где угодно, только не на мне, и я начинаю делать вывод, что она действительно избегает меня — даже сейчас, прямо в момент нашего типо диалога. Мне хочется что-то ответить, чтобы не быть бездушным куском камня, но что я могу? Чтобы я ни сказал, это принципиально не изменит между нами ничего. Я останусь для неё всё тем же человеком, отец которого убил её брата, разрушил её семью. Я уверен, что даже косвенно я повлиял на события, которые привели её в квадрант всадников. Я тот, кто я есть: бывший наследник громкого титула, живое воплощение прошлой гражданской войны, которую принято называть неудавшимся восстанием мятежников — и никак иначе. Я воплощение текущей гражданской войны, о которой ещё не ведает королевство. Я воплощение собственной магии — тёмной, беспощадной и уничтожающей. Однако я не хочу решать за других и хочу отстаивать собственные интересы, хотя бы раз в своей никчёмной жизни.
Пока я занимаюсь собственным бичеванием, я не замечаю, как взгляд младшей Сорренгейл шарит по мне, изучает. И замечаю это, только когда она смотрит прямиком мне в глаза. Она хмурится каким-то своим мыслям. А я замечаю, что нам обоим комфортно молчать, и вот уже какое-то время мы не спорим, не желаем друг другу смерти, а просто дышим в одном ритме. Вайолет всё ещё ведёт какой-то свой внутренний монолог, а после хлопает себя ладонью по лбу. И тут до меня доходит: она спорит не сама с собой — у неё же два дракона. Два, мать его, дракона, которые теперь двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю с ней, даже если физически находятся далеко.
Я сочувственно на неё смотрю, совершенно её понимая. Я тоже помню, как первое время после связи со Сгаэль замирал, часто говорил вслух и стоял с тупым выражением лица. Теперь до меня доходит окончательно: не такая уж она и пьяная — отключаясь от реальности, она разговаривала с Тейрном или вторым её драконом. Боги, какой же я идиот. Пока она растирает свой ушибленный лоб, который она же и ушибла, я хочу в точности повторить её движение. И этого человека сделали командиром крыла. Ей-богу, Аэтос и то быстрее бы сообразил.
Я вижу, как она трёт свои глаза — не то от усталости, не то от осознания комичности всей ситуации. Всё это звучит как старая, несмешная шутка. Заходят, значит, как-то в таверну Ксейден Риорсон, сын знаменитого и неудачливого герцога, который профукал всё, что имел, несколькими неосмотрительными действиями, и Вайолет Сорренгейл — дочь великого генерала Наварры, которая поднялась благодаря противостоянию тому самому неудачливому герцогу. И садятся эти самые дети за один стол, и в один момент перестают ненавидеть друг друга и ведут себя как вполне цивилизованные люди.
— Это ничего не значит, Риорсон, — медленно произносит она, растягивая слова. Я мысленно вздыхаю и закатываю глаза. По-настоящему, до боли.
— Ксейден, — во второй раз за вечер поправляю её, но она словно не слышит. Или не хочет слышать.
— То, что я считаю тебя и твои глаза красивыми.
Произносит — и меня накрывает. Сердце срывается с привычного ритма, лёгкие отказываются работать, а мозг отключается, переставая анализировать и мыслить разумно. Я не в шоке. Я в полном, глухом ступоре, из которого точно нет выхода. Она считает что? Она вообще понимает, кому это говорит? Мне? Не драконам? Мысль о том, что она могла бы сказать это Тейрну, завистью царапает где-то внутри, но я тут же отбрасываю её. Она сказала это мне. Мне, Риорсону. Или она спутала меня с Аэтосом? Хочется провести ладонью перед её глазами, чтобы она очнулась и увидела, кто перед ней. Но она произнесла «Риорсон». Не «Аэтос». Даже мой внутренний голос выплюнул его фамилию с презрением. Жалкий выскочка. Не заслуживающий даже её взгляда.
— Совершенно ничего не значит. Так и знай, — продолжает она, и я чувствую, как моё лицо трескается пополам. Внутри что-то ломается — не больно, но шумно. Очередной мой барьер, грань, стена. Не важно, каким словом это назвать.
Ставлю локти на стол, соединяю руки и смотрю на Вайолет. Она пожалеет об этом. Завтра. Или через час. А может, уже. На губах сама собой расплывается улыбка — я не знаю почему, но мне радостно до боли. Хотя вру. Знаю. Хочется сказать ей всё: что-то серьёзное, что-то отчаянное, что-то смешное. Но я знаю эту черту Сорренгейл: стоит мне открыть рот — она передумает, заберёт слова назад, объявит мне кровавую вендетту и отправит в адский огонь Малека. Нет. Я буду молчать. Слушать. Смотреть. Может, она ещё скажет что-нибудь такое, от чего я окончательно потеряю голову. Может, предложит жениться на ней.
К нам подходит служанка, ставит передо мной тарелку с мясным пирогом. Аромат дивный, начинка щедрая, вываливается прямо на тарелку. Но я не хочу есть. Я хочу пить. И служанка, словно читая мои мысли, тут же ставит доверху наполненную кружку с медовухой. Медная, потемневшая от множества лет, ручка которой блестит от слишком частых прикосновений. Капля скатывается по краю и падает на стол. Я провожаю её взглядом.
— А знаешь, хорошо, — произносит она. Я моментально перевожу взгляд на неё, она отрывается от своих покрасневших глаз и кивает мне. А потом — бесстыдно, ловко — забирает мою кружку себе, подтягивая её по столу. Влажная дорожка тянется следом. Поправочка: её кружка.
— Можешь остаться.
И я понимаю: нам обоим пора уходить. Пока эта новая, честная Вайолет не переключилась с меня на кого-то другого. Пока она не вспомнила, что я — не тот, кто ей нужен.
Она указывает на мой алкоголь:
— А это… — пауза, чтобы точнее описать воровство. — Плата за мою унылую компанию, мой старый друг детства.
«Друг детства» звучит иначе. С тоской. С обидой. Так, что я внутренне сжимаюсь, и в груди становится холодно и пусто.
Последняя фраза, произнесённая ею, как-то по-особенному действует на Вайолет: она становится напряжённее, собраннее. Желая сделать паузу в и без того не в самом оживлённом разговоре, она отпивает медовуху из моей кружки — большими глотками, и это простое действие отрезвляет меня, будто на голову вылили ушат ледяной воды. Возвращает кружку на стол с глухим стуком, а сама расслабленно откидывается на стуле, мысленно проводя черту под всем, что говорила ранее о моих внешних данных, — словно это не задело меня ни капли. Словно я ей и не нужен как собеседник, что, впрочем, логично, учитывая, что я нашёл её в гордом одиночестве.
— Если бы я помнила, я бы смогла узнать? — Она всё ещё смотрит в потолок, пока я её изучаю. Мне кажется, я даже не моргаю. Я молчу, потому что это не моё дело, потому что не знаю ответа — насколько близкими мы успели стать за то короткое время, и мне не понять, почему она не помнит того, что смутно, но осталось в моей памяти.
— Имо Джен может помочь. — Мой голос от долгого молчания подрагивает на «Имо», я говорю осторожно, медленно, зная, какие отношения у этих двоих, зная, какой сукой бывает Имо, особенно с теми, кого презирает. А сейчас юная всадница непредсказуема, и я боюсь, что недопитая медовуха прилетит мне прямо в голову.
— Вообще-то она не такая… — Я делаю паузу, потому что она именно такая. Но у неё есть множество других граней, которые затмевают менее приятные качества. Сорренгейл, не отрываясь от потолка, морщит лоб. Я замолкаю. В конце концов, это её жизнь и её право. Есть ещё путь, где я мог бы рассказать о детстве, но мне кажется это глупым — детские забавы и есть детские забавы.
— Кем ты хотел стать? — Закрывает она очередную тему, словно по щелчку пальцев меняя курс вечера. Отрывает взгляд от старой штукатурки замызганного потолка и поворачивается ко мне. Её взгляд наблюдает за мной, изучает мою реакцию.
— Точно не всадником же, да? — Она кивает собственной догадке. — Кто в здравом уме вообще хочет им стать?
Я боковым зрением вижу, как её рука снова тянется к кружке. Тонкие пальцы сжимаются вокруг неё, и она держит её так, словно в кружке не алкоголь, а горячий чай в морозный вечер.
— Я вот не хотела, — произносит она таким тоном, что меня пробирает словно магической волной. В этой фразе столько искренности и боли, что когда она слегка улыбается, мне становится её по-настоящему жаль — как человека, который попал в безвыходную ситуацию. Я медленно подношу руки к её сомкнутым пальцам и слегка поглаживаю кончиками своих
— Я должен был носить синюю форму, как мой отец, — с той же грустью произношу я и убираю руки. Прошло слишком мало времени, чтобы я мог говорить об отце в нейтральном ключе: каждое упоминание, каждая крупица факта вызывает во мне душевную боль. Фен Риорсон был хорошим человеком — достойным, справедливым и честным. У него не было огромного дракона, не было никакого дракона, и поэтому, когда он попытался изменить жизни других, он лишился своей. В отличие от него, я не такой. Я не был достойным, не был честным и, если говорить открыто, не был справедливым. И да, в отличие от него, у меня имелся дракон. Огромный, злобный и безумно сильный. Жаль только, что его я получил уже после его смерти.
Мне хочется вернуть разговор в то самое русло, где уровень моего дофамина поднимался до небес. Пошутить на тему, что у меня не только глаза красивые, но и я сам весь ничего такой. Возможно, как-то намекнуть, что она сама безумно красива — до дрожи, до мурашек, до желания забыть обо всём на свете. И что в другой жизни, если бы мы были не теми, кто мы есть, я бы на ней непременно женился. Без шуток.
В той другой, несбыточной жизни она была бы герцогиней. Имела бы шикарное поместье с огромным садом, где росли бы все травы, какие она только пожелает — полезные, ядовитые, редкие, прекрасные. И ей бы никогда не пришлось травить кадетов, чтобы выжить лишние дни без травм и увечий. Она бы просто жила. Дышала. Смеялась. Но это другая жизнь. Та, которую мы не способны иметь.
– Мое имя не Ксейден, – тихо произношу я, отводя взгляд в сторону. Голос срывается, и я чувствую, как горло сжимается от непривычной честности.
Она была слишком искренней. Слишком открытой. И в ответ на это хотя бы на один вечер я не хотел быть собой — надевать привычную маску, лгать, уклоняться. Я не хотел её ненавидеть. По правде говоря, я никогда и не испытывал к ней этой ненависти. Я просто путал её с обидой на весь мир, с завистью к тому, что у неё есть хотя бы часть семьи, которой меня обделили.
Я не смотрю на неё. Разглядываю другие столы, случайных посетителей. Через два столика от нас замечаю Солейл в компании подруг — она энергично размахивает рыжими кудрями, эмоционально что-то рассказывая, не замечая никого вокруг. А я здесь. С ней. Говорю то, что никогда не говорил никому.
– Отец дал мне имя Зейден, – продолжаю я, отколупывая старый слой краски со стола. Его покрывали лаком не меньше дюжины раз, и под ногти тут же забивается коричневая пыль.
– Но так как это имя предназначалось отпрыску герцога, позже его упростили до Ксейдена. Вроде бы разница незначительная, но для меня она огромна. А доверить такую правду просто знакомому человеку в случайной таверне – уже граничит с чудом.
– Если ты хочешь, мы можем сходить к Имо вдвоём, и она могла бы попробовать исправить…
Я поднимаю на неё взгляд. Тему своего прошлого я перелистнул так же быстро и стремительно, как она сегодня перелистывала свои, — вот только она пьяна, в отличие от меня, и такой фокус не срабатывает. Я вижу это по её глазам, по выражению лица, даже по позе. Это та самая упрямая Вайолет из Басгиата, способная зажечь меня одним движением.
Я закатываю глаза и отбираю у неё кружку с остатками медовухи. Делаю долгий, шумный глоток и возвращаю кружку обратно на стол. Жидкость кислая, неприятная, с лёгким горчением и приторной сладостью в послевкусии. Я морщусь, двумя пальцами отщипываю кусок пирога и бросаю его себе в рот, чтобы перебить эту дрянь.